Народная речь в баснях крылова

О языке басен И.А. Крылова

А.С. Бедняков

Народность басенного творчества Крылова нужно понимать не только в том, что его басни были доступны широким народным массам, и не только в том, что в языке басен мы находим черты, сходные с формальными особенностями народного языка, — басни его народны потому, что в них поэт-баснописец является выразителем народного сознания, в них воплотились ум и сердце народа, его острая сметка, подлинная «мудрость самого» народа», как говорил Гоголь.

Цель настоящей работы — показать черты народности в морфологической структуре басенного языка Крылова. Великий баснописец исключительно тонко использует словообразовательные средства языка, широко привлекая их то из живой народной речи, то из произведений русского фольклора — песен, пословиц поговорок, сказок, причем эта народная стихия в структуре его слова характерна не только для диалогов действующих лиц, но и для речи самого автора.

Одна из отличительных особенностей народной речи — это чрезвычайное богатство суффиксов, причем еще Востоков в своей «Грамматике» отмечал, что «суффиксы смягчительные (денек, солнышко, водица), увеличительные и уничижительные принадлежат просторечью».

О богатстве уменьшительных суффиксов в русском языке говорил Чернышевский, сравнивая в этом отношении русский народный язык не только с отечественным литературным языком, но и с греческим, латинским и новыми европейскими языками.

Не менее богаты в народном языке суффиксы увеличительные, пренебрежительные, суффиксы с собирательным значением и др.

Второй характерной чертой приемов словообразования в русском языке, особенно в народном, является своеобразное использование приставок в целях картинности и изобразительности действия в глаголе.

Перейдем к рассмотрению приемов суффиксации и префиксации в языке басен Крылова.

Суффиксы имен существительных, наречий, глаголов и прилагательных

Народный характер языка басен Крылова подчеркивается обилием уменьшительных и увеличительных суффиксов в именах существительных, причем самые различные оттенки значений вкладываются баснописцем при выборе им тех или иных суффиксов этой группы в зависимости от целеустремленности повествования: тут и различные оттенки иронии, начиная от легкой насмешки и кончая бичующим сарказмом; выражение сочувствия автора, его симпатии к слабым, обиженным героям; лесть с оттенком заискивания перед сильнейшими или с оттенком хитрости лукавых героев; передача фамильярного тона; значение ласкательности и пренебрежения и т. д. Эти суффиксы, выражающие категорию оценки, составляют наиболее многочисленную группу в языке басен, что вытекает из самого характера синтетического жанра басни.

Суффиксы уменьшительные, придающие оттенок иронии:

1) Но кончик хвостика лисица замочила, И ко льду он примерз. («Лиса».)

2) Натешился, наелся кот, И кумушку проведать он идет. («Щука и Кот».) 3) Поймала кошка соловья, В бедняжку когти запустила И, ласково его сжимая, говорила: «Соловушка, душа моя!» («Кошка и Соловей».)

Суффиксы ласкательные, с оттенком заискивания:

Суффиксы ласкательные, с оттенком лести:

1) «Как, милый петушок, поешь ты громко, важно!» «А ты, кукушечка, мой свет, — Как тянешь плавно и протяжно. » «Тебя, мой куманек, век слушать я готова». («Кукушка и Петух».)

2) «Ну, что за шейка, что за глазки. Какие перушки! какой носок! И, верно, ангельский быть должен голосок. Спой, светик, не стыдись. Что ежели, сестрица, при красоте такой И петь ты мастерица («Ворона и Лисица».)

Суффиксы ласкательные, с оттенком фамильярности:

Вот невидаль: мышей!

Мы лавливали и ершей». («Щука и Кот».)

Суффиксы ласкательные, с оттенком сочувствия:

1) А Белочка моя нередко голодает И скалит перед Львом зубки свои сквозь слёз.. («Белка».)

2) Поймала кошка соловья В бедняжку когти запустила… («Кошка и Соловей».)

Суффиксы ласкательные, с оттенком хитрости:

Лисица птицам говорит, На камушке против гнезда сироток сидя: «Не киньте, милые, без помощи детей; Хотя по зернышку бедняжкам вы снесите, Хоть по соломинке к их гнездышку приткните; Вы этим жизнь их сохраните…»(«Добрая Лисица».)

«. послушай-ка, дружище, Ты, сказывают, петь великий Мастерище». («Осел и Соловей».)

1) «Соседушка, мой свет! Пожалуйста, покушай!» («Демьянова уха».)

2) «Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!» («Демьянова уха».)

1) «Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!Еще хоть ложечку».(«Демьянова уха».)

2) Дуб держится — к земле Тростиночкаприпала.(«Дуб и Трость».)

3) «Какие бабочки, букашки, козявки, мушки, таракашки…»(«Любопытный».)

1) А ей они на взгляд Не женихи, а женишонки… («Разборчивая невеста».)

2) Что сходит с рук ворам, За то воришек бьют. («Вороненок».)

Те же самые суффиксы мы находим в произведениях народного творчества — песнях, причитаниях, пословицах, загадках, былинах, сказках. Следует только отметить, что диапазон оттенков различных значений суффиксов в баснях Крылова значительно шире, чем в произведениях какого-либо одного вида фольклора, что объясняется тем, что басня, как синтетический жанр, по своей целенаправленности совмещает в себе самые различные художественные средства и драматических, и лирических, и дидактических произведений.

Широко распространены уменьшительно-ласкательные суффиксы в языке басен Крылова в наречиях, сближая в этом отношении басенный язык с языком произведений фольклорного характера. Примеры:

1) Хозяин стал сводить легонько первый воз… («Обоз».)

2) На ту беду Лиса близехонько бежала. («Ворона и Лисица».)

3) «Нет, кумушка, я видывал частенько, Что рыльце у тебя в пуху». («Лисица и Сурок».)

1) Овечек бедненьких — за что? Совсем безвинно! Дирал бесчинно. («Мир зверей».)

2) «Поешь же, миленький дружочек!» («Демьянова уха».)

3) Бывают и орлы, как видно, плоховаты. («Вороненок».)

Причина этой малой распространенности суффиксов оценочной группы в именах прилагательных, может быть, лежит в том, что имена существительные, с которыми обычно в речи согласуются прилагательные, в басенном языке Крылова в огромном большинстве случаев выступают с тем или иным оттенком эмоциональной окрашенности, беря на себя эту часть языковой выразительности и, очевидно, разгружая в этом смысле имена прилагательные.

Поэтому также, возможно, в языке басен Крылова часто встречаются случаи определений-приложений к существительным, которые, благодаря своей частой повторяемости, воспринимаются как постоянные, устойчивые словосочетания и осознаются как одно слово (это, между прочим, свойственно также и языку фольклорных произведений). Примеры:

1) Чижа захлопнула злодейка-западня. («Чиж и Голубь».)

2) «А этого у нас искусства не видать, К расавицы-сестрицы» («Обезьяны».)

3) «Ох, мой голубчик-куманек» («Лисица и Сурок».)

4) «И что за стать Кротам мешаться в дела Царь-птицы» («Орел и Крот».)

Попутно заметим, что у других баснописцев, предшественников Крылова, суффиксы, выражающие категорию оценки в именах существительных, прилагательных и наречиях, встречаются значительно реже.

Типичным для народной речи является употребление суффиксов собирательного значения. Широко пользуется ими в своих баснях и Крылов. Примеры:

1) «На весь я свет пошлюсь, чье тонее тканьё». («Паук и Пчела».)

2) Бегут: иной с дубьём, Иной с ружьём. («Волк на псарне».

3) Утыкавши себе павлиньим перьем хвост, Ворона с Павами пошла гулять спесиво. («Ворона».)

1) Ослы, не знаю как-то, знали, Что прежде Музы здесь живали. («Парнас».)

2) «Нет, кумушка, я видывал частенько, Что рыльце у тебя в пуху». («Лисица и Сурок».)

3) «Вот невидаль: мышей! Мы лавливали и ершей». (Щука и Кот».)

Префиксация в языке басен Крылова

Сильным средством яркости и выразительности народной разговорной речи и языка фольклорных произведений в приемах словообразования являются некоторые особенности префиксации, особенно в глаголах.

Народный язык любит использовать различные вариации повторений: повторяется одно и то же слово («Авдотьюшка всплакнула, Васильевна всплакнула. »), удваивается один и тот же корень («шапки пушат-перепуштают», горе-горевать), повторяется одна и та же приставка с различными основами («что ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке рассказать»).

Часто приставки в языке фольклорных произведений удваиваются (повыехал, поразойдутся).

Этими же характерными для народного творчества приемами префиксации в глаголах широко пользуется и Крылов, достигая тем самым в языке своих басен яркости и выразительности народной разговорной речи. В его баснях мы находим повторение одной и той же приставки, удвоение приставок и т. д.

В языке басен Крылова, как и в языке фольклорных произведений, наблюдается большая свобода префиксальных сочетаний не только с глагольными основами, но и с основами других частей речи — существительными и прилагательными. Примеры:

Читайте также:  Народные средства для зачатия ребенка мужчинам

1) «Что-ж? Сене от того прибыток вышел мал. » («Два мальчика».)

2) «Да, помнится, что еще в запрошлом лете Мне здесь же как-то нагрубил. » («Волк и Ягненок».)

Широко пользуется Крылов приемом повторения одной и той же приставки в префиксальных глагольных образованиях. Например:

1) Пока с ружьем возился он, Они вскричали, встрепенулись, Взвились — и за леса веревкой потянулись. («Охотник».)

2) Запели молодцы. В ушах у гостя затрещало, И закружилась голова. («Музыканты».)

3) Пошли — засели. Натешился, наглея кот, И кумушку проведать он идет. («Щука и Кот».)

Прием удвоения приставок Крылов использует в тех случаях, когда ему нужно внести в глагольные префиксальные образования добавочные эмоциональные оттенки, обычно со значением «немного», «отчасти», «в некоторой степени». Все эти случаи в «Толковом словаре» под ред. Д.Н. Ушакова имеют пометку «разговорное». Например: пособрать («Лев»), пораспугал («Осел»), повытаскаю («Бедный богач»), посмолкли («Разборчивая невеста»), позадумалась («Ворона и Лисица»).

Среди приставок, которые Крылов использует для образования производных слов, особенно глаголов, часто встречаются типичные только для разговорной речи или для областного языка и просторечья. Например:

1) Расхвастался о том, где он бывал И к былям небылиц без счету прилыгал. («Лжец».)

2) «Теперь мое прибудет вдвое стадо». («Дикие козы».)

3) Он ни гугу — И щи, и кашу — все приел. («Три мужика.»)

В дополнение к сказанному отметим следующее.

Живому разговорному языку свойственно употребление наречий идиоматического характера. В большом изобилии они встречаются и в языке басен Крылова. Например:

1) А как засел в него дурак, То идол стал болван болваном. («Оракул».)

2) И из гостей домой Пришла свинья свиньей. («Свинья».)

3) А кур час от часу все мене. («Лиса-строитель».)

4) На сходке голоса чин чином собрались. («Мирская сходка».)

Примеры наречий областного языка и просторечья:

1) Он ни гугу — И щи, и кашу — все приел. («Три мужика».)

3) «. а вы пришли ее здесь вдостальдопивать».(«Мельник».)

4) «. ахти, какой позор!Теперя все соседи скажут. » («Кот и Повар».)

5) «Я сроду никого не только не кусал. »(«Крестьянин и Змея».)

Примеры простонародного происхождения и образования притяжательных прилагательных от собственных имен существительных и имен персонажей басен: Лисицыны слова, белкина служба, ослиного приятства.

Отступая от современных ему грамматических норм, Крылов часто употребляет формы сравнительной степени наречий, бытующие только в разговорной речи (дале, боле, мене, богатей, богатее).

Использует Крылов и выразительность кратких форм существительных, типичных для древнерусского языка и просторечья.

1) От рыка грозного окружный лес дрожит. («Лев и Комар».)

2) Зимой ранехонько близ жила Лиса у проруби пила в большой мороз. («Лиса».)

3) Торг слажен, и с того же часа Вступила в караул Лиса. («Крестьянин и Лиса».)

Рассмотренные нами особенностей словообразовательных элементов далеко не исчерпывают всего характера морфологической структуры языка басен Крылова. В ней отложились и черты церковно-книжного языка, и черты карамзинской салонной системы литературного стиля. Но народная стихия во всех структурных элементах языка басен Крылова — и в лексике, и в фразеологии, и в синтаксисе, и в морфологии — была основной, ведущей. Они строились на устной языковой практике простого русского народа и явились источником развития русского литературного языка, которое продолжил и укрепил великий Пушкин.

Источник

Язык и стиль басен И.А.Крылова

К жанру басни обращались А.Кантемир, В.Тредиаковский, А.Сумароков, М.Ломоносов, Я.Княжнин, И.Хемницер, А.Измайлов, Давыдов и другие. Но подлинным торжеством этот вид поэзии обязан Крылова.

«Свой» жанр Крылов искал долго и трудно. На первых этапах творчества он выступал преимущественно как драматург и журналист. Но именно в баснях раскрылся во всей полноте сатирический талант Крылова. За 40 лет им было написано более двухсот басен, в среднем по пять в год.

Басни Крылова – способ народного мышления, мудрость народа, его житейская философия. В них вошло философское и эпическое содержание. Это позволило писателю достичь таких пределов мастерства, что он исчерпал возможности этого жанра, превзойдя своих современников и последователей. Феномен творчества Крылова как баснописца заключается именно в этой непревзойденности.

Отличительной особенностью басен Крылова является реалистическая конкретность образов. В его баснях появляются живые люди и звери, наделенные людскими характерами. Крылов выступил новатором, превратившим басни из условно-аллегорического и дидактического жанра в произведения реалистического искусства. Его басни отличаются от других басен, прежде всего национальным колоритом, характером иронии и языковыми красками.

В современный русский язык вошло из произведений Крылова немало фраз и выражений, которые стали афоризмами и пословицами. Например, такие выражения, как /сильнее кошки зверя нет/, /да только воз и ныне там/, /избави Бог, и нас от этаких судей/, /а ларчик просто открывался/ и т.д.

Пути формирования крылатых выражений из басен следующие:

1) крылатой становится мораль басни:

/У сильного всегда бессильный виноват/;

/Когда в товарищах согласья нет;

На лад их дело не пойдет/.

2) крылатым становится какой-нибудь удачный фрагмент басни, семантика которого развивается в сторону обобщения, но сохраняет связь с содержанием басни: /Ай, Моська, знать она сильна, что лает на слона; Щуку бросили в реку/.

3) лексическое наполнение крылатого выражения и приобретения им метафорического значения происходит вне басни в результате «сжатия» ее содержания: /ворона в павлиньих перьях/, /медвежья услуга/.

К басням И.А.Крылова восходит около 50 крылатых выражений. Они отмечены практически во всех справочниках крылатых единиц и описаны С.А.Коваленко в работе «Весёлое лукавство ума» [Коваленко 1989: 74-111]

Всякая басня – иносказание. Говорится о животных, понимай: о людях. И если даже говорится о людях – все равно иносказание: повествуется про уху, приготовленную Демьяном, но смысл не в этой именно ухе и не в этом Демьяне. У любой басни тысячи разгадок.

Но особенность басен И.А.Крылова в том, что многие из них имеют ещё и первую, исторически-конкретную разгадку. Почему читатель об этом догадывается? /Современники, во всяком случае, догадывались/. По конкретным деталям, по общей выразительности нарисованной картины, по верной передаче значения события. Для всего этого нужен особо точный, выразительный, конкретный язык. И его создал Крылов – баснописец.

Конкретность языка, точность описаний в басне нужны не для характеристики персонажей. Если, например, волк был бы описан так, что точь-в-точь получился бы живой волк («хищное животное их семейства собачьих»), он не годился бы для басни: ведь нужен не настоящий волк, а иносказательный, такой, который ассоциировался бы с человеком. Поэтому вся конкретность характеристик, их выразительность, картинность, жизненная меткость у Крылова перенесены на изображение движения, действия. Действие у него живописно, образно, выразительно-динамично.

Вот рассказ о рыбаке:

Закинет уду, глаз не сводит с поплавка;

Вот, думает, взяла! В нем сердце встрепенется,

Взмахнет он удой: глядь – крючок без червяка;

Плутовка, кажется, над рыбаком смеется,

Сорвет приманку, увернется

И, хоть ты что, обманет рыбака/.

[«Плотичка» И.А.Крылов 1985: 171 ]

Всюду торжествует динамичный, точный и меткий глагол. Глагольно, с помощью действия, рисует Крылов взаимоотношения персонажей. Вот как изображено отношение Лягушек к их Царю:

Царь этот был осиновый чурбан, сначала, что его особу превысоку,

Не смеет подступить из подданных никто:

Со страхом на него глядят они, и то

Украдкой, издали, сквозь аир и осоку;

Но так как в свете чуда нет,

К которому б не пригляделся свет,

То и они сперва от страху отдохнули,

Потом к Царю подползть с преданностью дерзнули:

Сперва перед Царем ничком;

А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком,

Дай попытаться сесть с ним рядом;

А там, которые ещё поудалей,

К Царю садятся уж и задом,

Царь терпит все по милости своей.

Немного погодя, посмотришь, кто захочет,

Читайте также:  Народный банк в кызыле

Тот на него и вскочит.

[«Лягушки, просящие Царя» И.А.Крылов, 1985: 33 ]

Умение рисовать действие особенно пригодилось Крылову для изображения речи героев. Речь – тоже действие. Его герои говорят самым естественным, самым живым языком, крайне активным, крайне действенным.

Стихи Крылова выразительны в самом своем звучании. В басне «Лягушки, просящие Царя» предметы представлены поэтом так живо, что «они кажутся присутственными». Живопись заключается в самих звуках! Два длинных слова: ходенем и трясинно прекрасно изображают потрясение болота:

И плотно так он треснулся на царство,

Что ходенем пошло трясинно государств.

[«Лягушки, просящие Царя» И.А.Крылов, 1985: 33]

В последнем стихе, напротив, красота состоит в искусном соединении односложных слов, которые представляют скачки и прыгание:

Со всех лягушки ног

В испуге пометались,

Кто как успел, куда кто мог…

[«Лягушки, просящие Царя» И.А.Крылов, 1985: 33]

Действительно, если мы понаблюдаем, что делает наш язык, когда мы произносим последний стих, то увидим, что движения его представляют копию лягушиного скакания.

Звук, артикуляции сами процессуальны. Они – действие и его результат. И не удивительно, что Крылов, пристрастный к действию, привлек и звук для изображения этого действия.

«Крылову были близки национально-патриотическая идея Шишкова и его мысли о народной и национальной культуре. Он считал, что русской литературе надо дать самостоятельное развитие на ее собственной основе. В своих драматических сочинениях он высмеивал слепое и глупое подражание французским нравам и модам, пренебрежение родным языком, причем носителями здравого практического смысла у него часто выступали слуги, а не господа. Он полагал также, что национальное начало действительно потеснено, а утрачивая национальные и народные черты, Россия теряет свое подлинное лицо» [Коровин 1996: 297].

В.А.Жуковский в статье, посвященной басням Крылова, отмечал следующее: «Слог басен его вообще легок, чист и всегда приятен. Он рассказывает свободно и нередко с тем милым простодушием, которое так пленительно в Лафонтене. Он имеет гибкий слог, который всегда применяет к своему предмету: то возвышается в описании величественном, то трогает нас простым изображением нежного чувства, то забавляет смешным выражением или оборотом. Он искусен в живописи – имея дар воображать весьма живо предметы свои, он умеет и переселять их в воображение читателя; каждое действующее в басне его лицо имеет характер и образ, ему одному приличные; читатель точно присутствует мысленно при том действии, которое описывает стихотворец» [Жуковский 1985: 190].

И.А.Крылов сделал основой своего творчества живую народную речь. Н.И.Надеждин уже в 30-х годах указывал на басни Крылова как на блистательные примеры «возведения простонародного языка, даже в материальном отношении, на высшую ступень литературного достоинства» [Надеждин 1972: 438].

Действительно, Крылов сумел показать, хотя и в пределах одного литературного жанра, что простонародный язык обладает огромными изобретательно-выразительными возможностями; можно привести десятки цитат из его басен, в которых просторечие играет незаменимую роль средства изображения и выражения (см. Приложение 1):

Пыхтела да пыхтела,

И кончила моя затейница на том,

Что, не сравнявшийся с Волом,

С натуги лопнула – и околела.

[«Лягушка и Вол» И.А.Крылов, 1985:9]

Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом

Здесь чистое мутить питьё

[«Волк и ягненок» И.А.Крылов, 1985: 17]

Вещуньина с похвал вскружилась голова,

От радости в зобу дыханье сперло

И на приветливы Лисицыны слова

Ворона каркнула во все воронье горло:

Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

[«Ворона и Лисица» И.А.Крылов, 1985: 5]

Помимо просторечной лексики, Крылов использует и синтаксические формы устной речи с ее эллипсисами и умолчаниями, например:

Послушать, — кажется, одна у них душа,

А только кинь им кость, так что твои собаки

[«Собачья дружба» И.А.Крылов, 1985: 37]

Шалун какой-то тень свою хотел поймать:

Он к ней, она вперед: он шагу прибавлять,

Она туда же; он, наконец, бежать:

Но чем он прытче, тем и тень скорей бежала.

[«Тень и человек» И.А.Крылов, 1985: 122]

Вместе с тем Крылов в случае художественной необходимости использовал и славянизмы, например:

Юпитер рек: «а если не смиряться

И в буйстве прекоснят, беcсмертных не боясь,

Они от дел своих казнятся.

[«Безбожники» И.А.Крылов, 1985: 27]

Во храм вошел проповедник

(Он в красноречии Платона был наследник)

Прихожан поучал на добрые дела.

Речь сладкая, как мед, из уст его текла

В ней правда чистая, казалась, без искусства,

Возъемля к небесам все помыслы и чувства,

Сей, обличала мир, исполненный тщетой.

Но всяк ему еще внимал и, до небес

Восхищенный, в сердечном умиленье

Не чувствовал своих текущих слез.

[«Прихожанин» И.А.Крылов, 1985: 189]

Вывод:

Таким образом, Крылов использует разнообразный, выразительный, идиоматически насыщенный язык, основным источником которого была народно-разговорная речевая стихия, но также и славянский язык.

1.3.Изменение жанра басни в современности (на примере творчества С.В.Михалкова)

«Разить порок пером учитель у Крылова», — читаем мы в одной из басен С.В.Михалкова, и этот афоризм, думается, как нельзя лучше определяет истоки басенного творчества поэта. Следуя славным традициям великого русского баснописца, советский поэт «разит порок» — борется с косностью, рутиной, чванством, со всем тем, что мешает двигаться вперед.

Басни Крылова, соединяющие в себе веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться, являлись для советских баснописцев сокровищницей, питающей их творчество.

С.В.Михалков направлял свои удары по невежеству и культурной отсталости, по классовым врагам, против империалистических агрессоров. Задача сатиры этого времени – разоблачать старое, отживающее, помогать новому, растущему, развивающемуся.

Всякий, прочитав басню Михалкова «Заяц во хмелю», невольно с большим вниманием оглянется вокруг и спросит себя: «А не напоминает ли Иван Петрович этого зайца – труса и угодника? Нет ли сходства у Петра Ивановича с покровительствующим зайцу Львом?»

Те убийственные характеристики, которыми поэт наградил героев басни, ее острый юмор помогут читателю распознать в жизни носителей подобных качеств, отнестись к ним без снисхождения. Поэт сумел проникнуть в психологию подхалима, заискивающего перед начальством, готового при случае на любую подлость, высмеял его, показал гнусность его поведения.

В этом зайце воплощены черты отвратительных, но, к сожалению, еще существующих людей. Они мешают нашему движению вперед, и художник правильно поступил, сделав их предметом сатирического изображения. При этом он, конечно, несколько сгустил краски, заострил образы, но это только подчеркивает его главную идею, делает ее более доходчивой.

Точность «басенной пристрелки» — одно из первейших условий в работе баснописца. Огонь сатиры только тогда по-настоящему жжет, когда он направлен против конкретно охарактеризованных, типических явлений, против реальных и существенных пороков и недостатков. Лучшие басни С.Михалкова обладают этими качествами.

Пожалуй, наиболее ярко это проявилось в басне С.Михалкова «Лиса и Бобёр». Может быть, и ее большая популярность во многом зависит от очень удачного выбора аллегорических образов. Кто герои этой басни? Это, прежде всего Лиса – хитрая, изворотливая хищница, которая «из рыжей стала чернобурой» (то есть обладательницей богатых даров, так сказать, Лисой с достатком), ей посчастливилось «приметить» и вовремя, по меткому народному выражению, «убить бобра».

«Лиса приметила Бобра» – так и начинается басня, и этот второй аллегорический образ басни не менее удачно и выразительно нарисован автором:

Лиса приметила Бобра:

И в шубе у него довольно серебра,

И он один из тех бобров,

Что из семейства мастеров…

[«Лиса и Бобёр» С.Михалков 1985: 23]

Произведение представляет собой изредка прерываемый автором живой и красочный диалог героев. Ведь хорошая поэтическая басня должна быть маленькой повестью, драмою с лицами и характерами, поэтически очеркнутыми. С самого начала басни всем становиться совершенно ясным, что поэт «пишет про зверей, про птицу и насекомых», а попадает «все в знакомых», то есть говорит о людях, об их взаимоотношениях.

Диалогический характер построения басни придает ей черты драмы, и это помогает баснописцу добиться большого эмоционального воздействия на читателей и слушателей, сообщить яркий колорит и выразительность своим персонажам. /Ну, словом, с некоторых пор Лисе понравился Бобер/, — с внутреннем сарказмом рассказывает автор. И затем следует «драма» Лисы. /Лиса ночей не спит/, — доверительно, с тонкой издевкой над мелкой, завистливой и злобливой душонкой сообщает автор. Далее идет «монолог» Патрикеевны:

Читайте также:  Народный гараж на смольной

Уж я ли не ловка к тому же?

Чем я своих подружек хуже?»

[«Лиса и Бобёр» С.Михалков 1985: 23]

И этот монолог, естественно, звучит как саморазоблачение Лисы, о которой мы думаем: «Да, ты хитра, ловка, завистлива», и ясно видим, что из нее просто-напросто прет мещанская пошлость:

«Мне тоже при себе пора

[«Лиса и Бобёр» С.Михалков 1985: 23]

Использование автором риторических вопросов в монологе неслучайно, это подчеркивает самоуверенность, амбициозность Лисы.

Так завязалось действие этой «драмы», жертвой которой оказался обольщенный Бобер:

Седая у Бобра вскружилась голова

И, потеряв покой и сон,

Свою Бобриху бросил он,

Решив, что для него, Бобра,

Глупа Бобриха и стара…

[«Лиса и Бобёр» С.Михалков 1985: 23]

Правильно отмечалось в нашей критике, что прием иносказательного повествования представлен в басне «Лиса и Бобер» не только словами автора, но и словами самих персонажей:

Спускаясь как-то к водопою,

Окликнул друга старый Еж:

— Привет, Бобер! Ну, как живешь

Ты с этой … как ее … с Лисою?

— Эх, друг! – ему Бобер в ответ. –

Житья-то у меня и нет!

Лишь утки на уме у ней да куры:

То ужин – там, то здесь – обед.

Скажу тебе, как зверю зверь:

Сейчас мне впору хоть топиться.

[«Лиса и Бобёр» С.Михалков 1985: 24]

Перед нами пример умелого использования приема иносказательного повествования, которое очень тонко разработано на протяжении всей басни и ведется в двух планах: это рассказ о повадках и характерных признаках описываемых животных и одновременно рассказ об отношениях людей. Например, говоря о Бобре, что в /шубе у него довольно серебра/, поэт подразумевает, с одной стороны, лучший бобровый мех, то есть мех с проседью, с серебром, и вместе с тем имеет в виду материальную обеспеченность старого ловеласа. Говоря о Бобре, что он /из семейства мастеров/, автор подчеркивает умение этих животных воздвигать плотины, вместе с тем он намекает на общественное положение Бобра – в переносном смысле солидного, делового человека.

Выражение /лишь утки на уме у ней да куры/ вызывает, прежде всего ассоциацию с образом лакомки лисы, а в иносказательном смысле говорит о типических чертах, свойственным дамам, подобным Лисе, которые очень любят сплетни, сенсации и не прочь /строить куры» другим «Бобрам/.

Здесь же мы встречаем удачную перефразировку обычного разговорного устойчивого словосочетания. /Как человеку человек/ заменено на /зверю зверь/, это лишний раз дает почувствовать, что, говоря о животных, речь свою автор адресует людям.

Уже в ходе повествования становиться ясна мораль. Она – в драматической кульминации басни:

— Беги домой! – заметил Еж. –

Не то, дружище, пропадешь.

[«Лиса и Бобёр» С.Михалков 1985: 24]

И развязка, подготовленная всем развитием сюжета, вызывает дружный смех читателей, которые теперь легко уже воспримут точный смысл басни сей: он полезен и здоров, не так для рыжих Лис, как для седых Бобров.

Подобные концовки мы встречаем и в других баснях Михалкова («Лев и Муха», «Медвежий зарок», «Бешеный Пес», «Морской индюк», «Дальновидная Сорока», «Ворона и Гусь»). Но есть у него басни («Толстый и Тонкий», «Полкан и Шавка», «Нужный Осел»), которые вовсе лишены резюмирующей морали, потому что намек, данный в самом содержании, настолько ясен, что никакого добавочного комментария уже не требуется.

Безусловно, С.Михалков соблюдает канонические черты басни. Он – не только знаток и слуга этого старинного жанра, но и довольно смелый его новатор. Одним из новшеств, привнесенных Михалковым в этот давно установившийся жанр, можно назвать его отход от сугубо традиционного ряженства басенных персонажей под всевозможных зверей. Михалков нередко берет на себя смелость вести тему прямо, без всяких там «зверооколичностей», без игры в зоопарк. Больше того, он иногда персонажами своих басен делает даже неодушевленные предметы, приближая, таким образом, басню к нашей изрядно замеханизированной современности:

Остаток крепости – кирпичная стена

На древней площади мешала горсовету,

Чтоб вид на новый дом не портила она.

Решенье принято. Назначен день и час,

Но вид на новый дом при этом не открылся –

Стена осталась, как была,

Она лишь трещину дала,

А новый дом напротив – развалился!

Я к тем строителям свой обратил упрек,

Что строят тяп да ляп, чтоб только сляпать в срок.

[«Стена и дом» С.Михалков 1985: 161]

Но в этом еще не вся мораль. Мораль заключается еще и в том, что наш ускоренный век ни в коем случае не должен отменять чувства основательности и постоянства. И главным из этих чувств является постоянство и незыблемость совести человеческой, и незыблемость его внешнего и нравственного облика.

У Михалкова немало и таких басен, в которых человек становится их непосредственным героем. Это прекрасно умел делать и И.А.Крылов. В ряде басен Михалкову удалось создать конкретные, глубоко типические характеры людей и тут же, не морализуя назойливо, а, продолжая лепить художественный образ, наметить пути исправления осмеянного персонажа. Одним из таких произведений является басня «Иван Иванович заболел», показывающая, как общество лечило зазнайку:

Взялся лечить народ.

В один прекрасный день его

Что день и ночь дежурил у ворот!

И все пошло наоборот!

Иван Ивановича как будто подменили:

Кого не узнавал — теперь он узнает,

Кого не принимал – тех в гости сам зовет,

С людьми он говорит охотно, просто, внятно,

Вернулся он в семью,

Отлично в ней живет.

[«Иван Иванович заболел» С.Михалков 1985: 53]

Одним из действенных приемов басенного творчества Михалкова являются «крутые повороты» в тоне, в интонации автора. Они заставляют, казалось бы, чисто бытовую, чуть ли не интимную, маленькую басенную «драму» вдруг неожиданно зазвучать нотами страстного обличения.

Так, например, заключительные строки басни «Текущий ремонт» придают общий смысл отдельному наблюдению, выводят описанный эпизод из категории «частности», делают комическую сценку сатирой:

В основу басни сей я взял нарочно мел,

Чтоб не затронуть поважнее дел!

[«Текущий ремонт» С.Михалков 1985: 38]

Или вспомним, например, концовку басни Михалкова «Енот, да не тот»:

В одной приемной горсовета

На ум пришла мне басня эта

[«Енот, да не тот» С.Михалков 1985: 19]

Как и для всего его творчества в целом, для Михалкова – баснописца характерно большое тематическое многообразие. Поэт подвергает осмеянию множество пороков:

космополитизм («Медвежий зарок», «Кукушка и скворец», «Две подруги»),

угодничество, чванство, бюрократизм, взяточничество, мещанскую пошлость, невежество («Толстый и Тонкий», «Соловей и Ворона», «Жадный Вартан», «Без вины пострадавшие», «Лиса и Бобер», «Заяц во хмелю», «Лев и Муха», «Нужный Осел»),

недостатки нашего правящего аппарата, особенно конкретных виновников этих недостатков («Енот, да не тот», «Заяц и Черепаха», «Услужливая Коза», «Текущий ремонт», «Баснописец-перестраховщик», «Дальновидная Сорока»).

Сила лучших басен С.Михалкова – в правильном выборе «цели» и тех художественных средств, которые помогают обрушить на нее действительно точный прицельный огонь сатиры. Этому подчинено все – и разработка сюжета, и отбор наиболее типических персонажей, и умение найти комическую ситуацию, в которой обнажается характер героя.

Вывод:

В его баснях отразился советский обыватель в разных своих типажах: власть имущие чины, их прихлебатели, бездари от науки и искусства, наивные простаки и пр. Наиболее частый басенный конфликт у С.Михалкова – между ограниченной в своем самодовольстве властью и трусливой «чернью». Аллегории зверей и птиц у Михалкова всегда имеют прямое отношение к социальным реалиям, к непосредственным впечатлениям. Его басни были актуальны в советскую эпоху, писались всегда на злобу дня.

Источник

Оцените статью